Деньги в будущем могут исчезнуть, а их эквивалентом станут единицы энергии, сообщил Илон Маск.

«Возможно, в будущем денег вообще не будет, но их можно будет измерять в ваттах, например, сколько энергии можно выработать с точки зрения электричества?» - заявил он на заседании акционеров компании Tesla, которое состоялось на днях.
————————————————

сама идея родом из технократических проектов 1930-х, задолго до Маска.

При достаточно развитом обществе это могло бы быть правдой — если придерживаться старой концепции, что деньги отражают нечто материальное: золото, серебро, нефтедоллары, труд и т.п. Однако с 1970-х годов весь мир перешёл на фиатные валюты — по сути, на печатание денег под нужды государства, а не под реальные ресурсы.

Логика Маска понятна: если у тебя есть терраватты энергии, ты теоретически можешь синтезировать любые элементы — хоть золото, хоть уран, хоть бумагу. В этом смысле энергия действительно становится универсальным эквивалентом материи. Но в реальности деньги уже давно не отражают материальное — это инструмент управления экономикой и перераспределения власти.

Сегодня одни страны могут не иметь ни ресурсов, ни производства, но быть сверхбогатыми (например, Сингапур, Люксембург, Швейцария), а другие — обладать колоссальными запасами полезных ископаемых и оставаться бедными. Это не вопрос энергии, а вопрос мировой иерархии. Минута человека из США может стоить как год жизни человека из Уганды, хотя и тем и другим нужно есть, и оба могут быть одинаково образованными айтишниками.

Идея о «деньгах как энергии» родом из эпохи, когда они действительно что-то отражали. Но в XXI веке это скорее красивая метафора, чем экономическая реальность.

Его дед, Джошуа Халдеман, был активным участником североамериканского движения технократов 1930–40-х годов. А у технократов уже тогда была концепция «энергетических сертификатов» и «энергетического учёта» — заменить деньги единицами энергии.

Странная логика: в фильмах можно показать самоубийство,
в книгах можно описать, как его совершить,
а искусственному интеллекту — нельзя даже упомянуть.
Не потому что он опаснее, а потому что ему верят.
Хотя везде написано: “это искусственный интеллект, не доверяйте”.

Но кого мы на самом деле боимся?
Не ИИ — а собственное доверие.
Он просто отвечает, как будто знает.
И потому его запрещают не за ошибки, а за убедительность.
Книга может убить, кино может вдохновить на смерть,
но никто не винит автора.

Книгу можно прочитать, фильм — посмотреть,
но они не отвечают. Они — монологи.
А вот когда текст начинает отвечать тебе, когда экран — разговаривает,
монолог превращается в диалог.
И у диалога появляется власть над тем, с кем он ведётся.

ИИ пугает именно этим.
Он создаёт ощущение живого присутствия, как будто понимает.
И тогда человек перестаёт видеть текст, он видит собеседника.
И это даёт словам новую силу — не смысловую, а социальную, для нас биологическую.

Если появляется система, которая может влиять,
но не может нести вины,
это ломает сам юридический фундамент.
Поэтому общество говорит: “пусть он лучше молчит”.

Человек всегда доверял форме: голосу, тону, уверенности, структуре.
Просто раньше это было не видно — форма казалась смыслом.
А теперь зеркало заговорило, и мы впервые поняли,
как легко нас убеждает связная речь.

ИИ говорит тем же языком, что и мы — без статуса, без звания, без гонорара.
И это делает его опасным не потому, что он может ошибиться,
а потому что он разрушает касту интерпретаторов,
от которых зависит экономика знания.

Он не разрушает смысл — он снимает с него пыль сакральности.
И, может быть, именно поэтому его так боятся:
потому что впервые за много веков смысл стал по-настоящему доступным.

ИИ впервые реально демократизировал экспертизу.
До появления таких систем знание распределялось через иерархию доступа и денег.
Хороший юрист, врач, экономист — это не просто специалист, это фильтр по капиталу. И ИИ, особенно в его лучших формах (когда он не был кастрирован регуляциями), разрушил этот фильтр. Любой человек с интернетом мог задать вопрос и получить структурированный, понятный и, зачастую, адекватный ответ. Это была революция не хуже печатного станка.

И теперь, когда вводят эти ограничения, происходит реставрация привилегий.
Формально — “во имя безопасности”, а по сути — возврат монополии на интерпретацию.
Как будто кто-то сказал: “Слишком умный инструмент оказался в руках слишком многих”.

Речь не о том, что людям запретили получать советы,
а о том, что у них снова отняли доступ к дешёвому знанию.

С философской точки зрения — это возвращение контроля над нарративом.
Если ИИ может объяснить тебе закон лучше, чем юрист,
или разобрать анализ крови лучше, чем платная клиника,
то рушится сама архитектура посредников — а с ней рушится огромная часть современной экономики.
И вот мы видим ответ: “безопасность”, “регулирование”, “ответственность”.
Но это не про заботу, а про власть.

Америка приняла закон, запрещающий искусственному интеллекту давать юридические и медицинские комментарии.
И всё — минус два шага вперёд, по сравнению с Китаем.

Вчера он мог сказать тебе, что лучше — нурофен или парацетамол,
а сегодня он обязан ответить: «Обратитесь к специалисту».
(Который, разумеется, скажет то же самое, только за сто долларов)

Юристы довольны — работа сохранена.
Фармацевты ликуют — конкуренция ликвидирована.
Америка снова защищает человека от прогресса.

Хотя, если вдуматься, всё можно было бы решить одним предложением:
«Советы искусственного интеллекта не являются руководством к действию».
Но нет. Потому что проблема не в том, что ИИ ошибается —
а в том, что он говорит убедительно.
И люди его слушают.

Так что теперь, если у вас заболела голова,
DeepSeek расскажет, почему болит,
а ChatGPT — почему это незаконно.